Делай добро и беги
Вся суть в том, что я вряд ли смогу достичь аналогичного эмоционального накала.
Для неё песня это секс. Полное погружение в то, что звучит вокруг и в ней самой.
Это нужно прочувствовать, в эом нужно раствориться, как в любимом мужчине.
Ну а я... я не умею до конца прочувствовать даже сам секс. Несмотря на удовольствие, которое я получаю от действа, мой циник время от времени поднимается откуда-то из глубины и тогда я поднимаю руки, закрывая грудь. Он видит то или иное... видит то, что я вовсе не хочу ему показать, желая быть... идеальной?
Как я смогу петь, если не могу отдаваться этому чувству без остатка?..
Удивительное сочетание. Секс и музыка. Полный симбиоз...
Хотя, если верить Людмиле Александровне, во мне это тоже есть. Она взяла меня из-за этого...
"Мне надоела мертвечина. Тогда, на прослушивании, ты пела неумело, но так, что мне сразу захотелось начать тебя обтёсывать. Было в тебе что-то такое... целпяющее. Эмоциональное"
Но как сколько должно было сосредоточиться в ней чтобы появились эти строки...
Чтобы быть такой, чтобы переживать это, чтобы суметь вот так, надо пережить столько боли, сколько хватит на половину мира.
Приняв решение о становлении как самостоятельная личность, я сама запретила себе испытывать боль. Я запретила себе плакать о том, чего нельзя исправить. Я запретила себе мечтать.
И это сделало меня неспособной петь. Невозможно увидеть свет души, которая покрывает себя твёрдой оболочкой. Только живая душа, с которой шкура содрана до мяса, может поразить и вознести одновременно. Шокировтаь. Сразить.
Чтобы петь, мне надо бросить всё то, что я делаю. И просто петь... так, как это делала она.
Но... мой циник не позволит мне этого сделать. Мой циник говорит мне, что мой голос - не то, что может дать жизнь чему-то новому. А мои амбиции... могут не позволить мне быть просто вокалистой no-name...
А мой романтик слепо задыхается, не понимая, что я делаю с ним.
а я делаю с ним скучную и обыденную жизнь. Как у всех.
Для неё песня это секс. Полное погружение в то, что звучит вокруг и в ней самой.
Это нужно прочувствовать, в эом нужно раствориться, как в любимом мужчине.
Ну а я... я не умею до конца прочувствовать даже сам секс. Несмотря на удовольствие, которое я получаю от действа, мой циник время от времени поднимается откуда-то из глубины и тогда я поднимаю руки, закрывая грудь. Он видит то или иное... видит то, что я вовсе не хочу ему показать, желая быть... идеальной?
Как я смогу петь, если не могу отдаваться этому чувству без остатка?..
Удивительное сочетание. Секс и музыка. Полный симбиоз...
Хотя, если верить Людмиле Александровне, во мне это тоже есть. Она взяла меня из-за этого...
"Мне надоела мертвечина. Тогда, на прослушивании, ты пела неумело, но так, что мне сразу захотелось начать тебя обтёсывать. Было в тебе что-то такое... целпяющее. Эмоциональное"
Но как сколько должно было сосредоточиться в ней чтобы появились эти строки...
Чтобы быть такой, чтобы переживать это, чтобы суметь вот так, надо пережить столько боли, сколько хватит на половину мира.
Приняв решение о становлении как самостоятельная личность, я сама запретила себе испытывать боль. Я запретила себе плакать о том, чего нельзя исправить. Я запретила себе мечтать.
И это сделало меня неспособной петь. Невозможно увидеть свет души, которая покрывает себя твёрдой оболочкой. Только живая душа, с которой шкура содрана до мяса, может поразить и вознести одновременно. Шокировтаь. Сразить.
Чтобы петь, мне надо бросить всё то, что я делаю. И просто петь... так, как это делала она.
Но... мой циник не позволит мне этого сделать. Мой циник говорит мне, что мой голос - не то, что может дать жизнь чему-то новому. А мои амбиции... могут не позволить мне быть просто вокалистой no-name...
А мой романтик слепо задыхается, не понимая, что я делаю с ним.
а я делаю с ним скучную и обыденную жизнь. Как у всех.